Хулио Кортасар «Я играю всерьез…»

Опубликованоапр 25, 2026 338

Эта книга впервые знакомит читателя с блестящей эссеистикой выдающегося аргентинского писателя Хулио Кортасара (1914-1984). Глубокие философские и одновременно лирические размышления писателя о проблемах жизни, искусства и литературы отражают богатство его духовного мира и страстную заинтересованность в сломе привычных схем, ограничивающих неисчерпаемые возможности человека.

Последнее интервью Хулио Кортасара

Беседа с французским журналистом Жаном Монтанетти в передаче «Человек и его игры» на телеканале «France – Culture».

– Не удивительны ли вам подчас представления о вас других людей?

– Они такие разные! Есть, однако, образ, который мне особенно неприятен: образ известного писателя, который считается мэтром в Латинской Америке. Мне присваивают титул маэстро, мастера, тогда как я до последнего дня буду считать себя в литературе любителем. Я глубоко восхищаюсь писателем-профессионалом, если он талантлив. Но для меня литература была и всегда будет чем-то вроде изобретательства, игры.

Многое во мне может показаться противоречивым. Например, критиков и читателей, людей серьезных, как правило, удивляет моя любовь к боксу. Их поражает, что писатель, которого они считают столь утонченным, может быть любителем и ценителем на ринге. Но бокс – если это хороший бокс, само собой, – во мне пробуждает яркое ощущение прекрасного. Другие выражают свое удивление тем, что я человек, которому нравится жить в городе, нравится много ходить. А то, что я провожу много часов с кем-нибудь, не считается заслуживающим внимания. Но это – часть меня! Контакты с другими мне нужны так же, как нужно одиночество. Я не люблю толпы. В толпе я сразу чувствую себя не в своей тарелке, даже если это толпа, лозунги которой я разделяю, как на Кубе или в Никарагуа.

– Вам приходится превозмогать себя, когда случается говорить толпе?

– Да, это мне дорого обходится. В конечном счете, я чувствую себя самим собой тогда, когда оказываюсь в своем доме один и могу заниматься тем, что люблю.

– Считается, что вы сделали все, чтобы сохранить детское восприятие мира.

– Я ничего не делал, оно сохранилось само собой. Может быть, в этом есть что-то болезненное. Но я думаю, что именно этим обязан большей части того, что я написал. Критики утверждают, что в моих рассказах и романах дети показаны детьми, а не теми маленькими чудовищами, которых выдумывают взрослые, думая, что говорят о детях. Что ж! Мое литературное представление о детях узаконено лишь потому, что я сам остаюсь ребенком, говоря о них. Мне по-прежнему десять лет.

– В вашем характере также есть юношеские черты: постоянная настороженность, предчувствие неожиданного, какая-то странная готовность все снова начать с нуля.

Вполне возможно, что юности действительно присуще все это. Могу вам сказать,

– Не знаю, противопоставляю ли я ее истории. Самый беглый взгляд на историю человечества, даже на древнюю, обнаруживает в ней широчайший простор для игры. Люди, которые жили в гротах Ласко или в пещерах Альтамиры, были почти обезьянами. Неизвестно даже, умели ли они говорить. И тем же менее они играли, разрисовывая стены своих обиталищ картинами великолепной красоты, которые доказывают наличие у них развитого чувства прекрасного. Говорят – это магические картины. Охотники-жертвенники, привлекающие духов, помогающих людям добить оленя или бизона. Но сам поиск краски, работа над рисунком – выходит за пределы практических нужд: добыть огонь, поесть, победить врагов. Я думаю о древних ассирийских и египетских захоронениях, где игрушки находят не только в погребениях детей, но и во взрослых посреди вещей, которые должны сопровождать умершего в загробный мир. Что доказывает, как мне кажется, необходимость игры для человека.

– Вполне возможно, что юности действительно присуще все это. Могу вам сказать, во всяком случае, что с детства я подвергал сомнению все, что люди принимали как правило, как аксиому, все, что им казалось само собой разумеющимся. Я отказывался заранее верит в то, что вещи таковы, каковыми их считают. Мне нужно было подумать, проверить. Часто обнаруживалось, что такие-то идеи, такие-то правила социального поведения мне абсолютно чужды. Они не были подлинны для меня. Я всегда искал исключительного, искал зазоры между происходящим. И когда я начал писать – то именно об этих зазорах. В том, что и пишу, всегда есть побуждение не принимать все как данность, как неизбежность, откуда в моем творчестве и фантастические мотивы.

– В вашем рассказе «Из блокнота, найденного в кармане» вы предлагаете читателю соблазнительную игру с помощью зеркала. Одновременно это игра случая. Женщина, которую мужчина видит в зеркале перед собой – не просто отражение женщины, хорошо ему знакомой. Это другая женщина, у нее даже имя другое. Нет ли у вас чувства, что существуют два Кортасара: тот, который отражается в глазах других людей, и тот, который воспринимает себя сам?

– Да, я думаю, так и есть, хотя у меня нет конкретных доказательств. Здесь как чувствуешь. Я думаю, для начала, что у каждого из нас есть свой двойник. «Я», увиденное другими, почти никогда не совпадает с тем «Я», которое я считаю реальностью. Двойник – мое наваждение с детства. Впрочем, тема двойника давно уже разработана литературой, особенно немецкими романтиками.

– А «Идиот» Достоевского, где Рогожин кажется черным двойником Мышкина – причем оба в равной мере любимы Настасьей Филипповной?

– Да конечно, у Достоевского … В самом удвоении нет ведь ничего особенного. Оно постоянно возникало во многих произведениях, иногда даже неосознанно, как в «Игре в классики», где есть две пары, одна в Париже (Оливейра и Мага), другая Буэнос-Айресе (Тревелер и Талита), отношения которых симметрично повторяют друг друга. Я всегда был убежден, что двойником Бодлера был Эдгар По, в пользу этой версии свидетельствуют фотографии. Есть две серии отпечатков, на которых и у одного и у другого один и тот же недостаток, асимметричность глаз. Один глаз у обоих ниже другого. К стати, припомните, что Бодлер, который лично По не знал, был, тем не менее, очарован первыми же его стихами и рассказами. Он обзавелся словарями и сделал восхитительный перевод «Необыкновенных историй», который был как бы признанием родства, признанием брата-близнеца за океаном.

– На протяжении тридцати лет писательства вы не переставали утверждать себя, как bomo ludens, человек в игре. По-вашему, это литературная игра как наиболее свободная форма творения противостоит истории?

Уважаемые пользователи, книгу Хулио Кортасара «Я играю всерьез…» вы можете прочитать в Национальной библиотеке.

Материал подготовила:
ТУРСУНОВА Саодат, специалист
отдела обслуживания пользователей.